Именины Марины

18 сентября 2016

Я не умею легко прощать людей. Но стараюсь этому учиться. Когда в большие православные праздники мы спрашиваем себя, как там наша душа, я вспоминаю историю, которая не отпускает меня много лет.

После летней сессии нас, нескольких студентов Воронежского госуниверситета, подающих ученые надежды, отправили готовить курсовые проекты в  публичную библиотеку Салтыкова-Щедрина в тогдашний Ленинград. "Делегация" подобралась настолько ответственная, что, несмотря на предстоящий месяц свободы, очарование белых ночей, я и две моих подруги были всерьез озадачены вариантом проживания — альма-матер поселил   «исследователей» на турбазе на Балтийском взморье. А в наши амбициозные планы входило добираться до Салтыковки пешком, а не по два часа на электричке.

Мы самоуверенно отправились в общежития вузов невской столицы, расположенные рядом с библиотекой. И как это бывает только в юности, сразу напали на удачу. В студсовете общежития финансово-экономического института  на Канале Грибоедова  хмурый старшекурсник Ахмет, чеченец по национальности, сказал, что готов предоставить временную «прописку». Но на условиях: «Вы поможете соседкам по комнате». «Без проблем!» - интеллигентно улыбнулись мы.

В огромной старинной зале на первом этаже жили еще три заочницы бухгалтерского факультета. Симпатичные девчонки, не обращая внимания на нашу въездную суету с чемоданами, сосредоточенно читали конспекты в кроватях, укутавшись одеялами. А когда они попросили  принести пирожков из студенческого буфета, самая бесцеремонная из нашей троицы, Нина, закипела возмущением: «Нас тут прислугой, что ли, наняли?». Но договор с Ахметом обсуждению не подлежал — мы «закинули» соседкам пирожки и вырвались, наконец, на залитый нежарким северным солнцем Невский проспект.

А вечером «секрет Ахмета» открылся во всех беспощадных подробностях. Соседки по комнате вынули из-под одеял протезы, отстегнули от себя какие-то каталки, поставили их у кроватей, и оставшиеся от протезов «половины» девчонок легли спать. Наши ровесницы все были инвалидами первой группы. Я помню, что промучилась ту первую ночь, даже не пытаясь отключиться  и  страшно боясь повернуться. Голова к голове со мной спала Марина — ослепительная синеокая красавица с матовой нежной кожей лица и каштановой копной крупно вьющихся волос. А на полу около нас валялась «нижняя часть Марины» - жуткое приспособление на грохочущих колесах, которые пялились в потолок, будто мертвые глаза. У Марины не было ног. Совсем не было. 

Но когда тебе девятнадцать, природа быстро уводит от тебя любой шок. Ленинград  выглядел в том июле восхитительно! Днем мы писали курсовые, а вечером катались по Неве с новыми знакомыми из «политеха» - все трое воронежских «исследовательниц» влюбились! Ребята и впрямь оказались личностями, и с моей симпатией мы еще лет пятнадцать после той случайной встречи дружили семьями.

С Мариной очень сблизились. Эрудитка,  внешне изнеженная "Мальвина", на самом деле она была человеком жесткого характера, не терпела к себе никакой жалости, и я так и не посмела спросить ее об истории «грохочущих колес». Вопреки, как мне представлялось, всякой логике Марина куражилась над своим горем. Помню, как всех потряс ее черный юмор. В большом универмаге напротив общежития «выбросили» финские сапоги.  (Кто хоть немного захватил эпоху дефицита в СССР, тот вспомнит, что финские сапоги являлись культовым товаром и основной вожделенной причиной - наравне с сосисками и складывающимися зонтиками - поездок по столицам чуть не каждого второго камышанина). В ленинградскую очередь за сапогами писались по паспортам. Мы всей комнатой немедленно сгребли паспорта, но первым в перепись как-то попал Маринин. Ей досталась коробка-мечта, и на этом сапоги закончились. Марина тогда заявила, что будет носить их на руках.

А потом у Марины появился парень. Он приходил под наши окна каждый день, и они разговаривали. Боже, как они разговаривали! Марина свешивалась в открытое окно по пояс, ветерок с канала слегка разбрасывал по плечам тяжелые кудрявые пряди, глаза ее наполнялись влажным светом бездонного озера, и она то смеялась, то грустила, то ехидничала, то замолкала и протягивала парню тонкую, царственную руку. Однажды я увидела, с каким трепетом парень целовал эту руку, и подумала, что так, как Марину, меня не будут любить никогда.

Наверное, парень совсем потерял голову от отказов Марины встретиться не через окно. Он по фигурам за фрамугой выучил всех и стал караулить по вечерам. Как-то мы возвращались совсем поздно, будущие инженеры нас провожали, все хохотали и обнимались. Парень Марины подошел к компании, по-моему, не совсем трезвым и отчаянно выкрикнул:

- Почему она не хочет ко мне выйти?

Видимо, от бесшабашной молодости, от какой-то безудержной удали Нина его в ответ просветила:

- На чем она к тебе выйдет? Она же без ног!

В тот момент в открытом окне появилась Марина, бледнее самой белой ленинградской ночи. Парень в беспамятстве кинулся к ней. Но Марина его не видела. Марина смотрела на меня. Она смотрела, как, наверное, смотрят люди на мир перед казнью. Она требовала этим взглядом, чтобы я опровергла смертельную Нинину правду. Она ждала  моего решения, жить ей дальше или не жить. Я слишком долго тянула время, и Марина все поняла.

В комнате уже до самого отъезда поселилось безмолвие. Его нельзя было назвать обидой. Это были похороны всего. Девчонки-заочницы отправлялись на своих каталках в соседнюю комнату, где у них «на дому» преподаватели принимали экзамены и зачеты. Они получали пятерки и возвращались в наш склеп. Окно на Канал Грибоедова мы больше ни разу не открывали.

... Мой ленинградец принес мне в последний день большой букет ярко-оранжевых купальниц — такая разновидность питерского махрового лютика. Мы прогуляли всю ночь, я бросала с мостиков в каналы по одному «лютику», и каменные львы угрюмо следили за моими забавами. Кажется, даже они замечали, что у двух веселых студентов не очень получается смеяться.

Самолет до Волгограда у меня улетал утром, все остальные разъезжались раньше вечерними поездами. Я была рада, что не попала к девчонкам на прощальное чаепитие. Будущий инженер уже поймал такси до Пулково. Я заскочила в пустую комнату за сумкой.  В комнате звенела тишина. На моей кровати стояла коробка. Это были финские сапоги. Под крышкой лежала записка. Марина каллиграфическим почерком написала для меня шесть слов - «Никто  ни в чем не виноват». На календаре значилось 30 июля. Именины Марины.

… Я не умею легко прощать людей. Но все равно стараюсь этому учиться.

                                                                                                                                  

  • Комментарии не найдены

Оставить комментарий от имени гостя

Вложения

0 / 1000 Ограничение символов
Ваш текст должен быть в пределах 3-1000 символов